Наста Лойко: «Мы себя сохраняли как могли. Нельзя нас в этом упрекать»

Правозащитница Наста Лойко — одна из 250 политзаключенных, которых власти отпустили на свободу после очередного визита спецпосланника президента США Джона Коула в середине марта. Причем она была в числе тех 15 человек, которых власти выслали за границу (остальным, из того что известно, разрешили остаться в стране). Больше месяца Наста хранила молчание, приходила в себя и занималась здоровьем.

Наста Лойко, 37 лет. Правозащитница, до задержания работала в Human Constanta, а ранее — в ПЦ «Вясна». В 2022 году получила премию «Правозащитник года», на тот момент уже будучи политзаключенной. Ее задержали 28 октября того же года и по уголовному делу по ч. 3 ст. 130 УК (Разжигание вражды) приговорили к семи годам лишения свободы. До этого ее несколько раз задерживали, всего в ИВС она провела около 60 суток. Во время ареста беларуску пытали — применяли электрошок и часами держали без одежды на холоде.

— Перед беседой мы по вашей просьбе предварительно обсуждали вопросы для интервью. Мы хотели узнать об условиях вашего содержания, пытках электрошокером и холодом, отношении к силовикам в колонии, СИЗО, к судьям и так далее. Но вы отказались говорить об этом. Почему?

— О СИЗО, ГУБОПиКе, электрошокерах — обо всем этом я не готова рассказывать, так как не вижу в этом особого смысла. Это вряд ли что-то принципиально изменит, но может создать несколько негативных моментов.

Во-первых, за решеткой остаются многие из тех, кто мне дорог и кому я не хочу навредить. Во-вторых, мы, например, с сотрудниками ГУБОПиКа попали в определенную спираль конфликта, и я бы хотела ее остановить. Потому что это [еще до задержания, во время правозащитной деятельности] выглядело так: они меня пинают — я как-то пытаюсь реагировать (например, публиковать что-то) — им это не нравится — они пинают снова — я снова публикую, пишу жалобы.

Короче, это было таким накручиванием бесконечным. И я чувствую в себе ресурсы и силы сказать «нет, стоп», я как бы отпускаю. Да, вы там можете делать [мне] не очень приятно, это ваше дело. Время покажет, а сейчас я не хочу об этом вспоминать, я хочу жить дальше и не погружаться в какие-то болезненные воспоминания.

И я действительно не хочу становиться вечной жертвой. Общаясь с людьми, я называю это (пребывание за решеткой. — Прим. ред.) «путешествием», новым опытом, «включенным мониторингом». Только так. Даже эти слова помогают мне не травмироваться. Мы же сами решаем, травмироваться нам чем-то или нет. Такой подход минимизирует все последствия.

«Джон Коул! Девочки, где моя пудра, где моя пудра?» Все начинаем смеяться, шутить»

— Как для вас проходил процесс освобождения? Вы знали заранее, что вас включат в список?

— Я, наверное, начну издалека. За решеткой я очень сильно чувствовала «особое отношение» к себе и поэтому была уверена, что меня нескоро освободят. К некоторым в колонию достаточно часто приезжали сотрудники ГУБОПиКа на беседу, в том числе и об освобождении. И когда обо мне спросили: «А что Наста?», они ответили так: «Наста выйдет, только если лично попросит Трамп». И я такая: «Окей, значит, мне можно не спешить, я готова, сижу, жду, освобождайте других — без проблем».

Когда я еще была в ПКТ (помещение камерного типа, обычно используемое как инструмент давления на политзаключенных в колониях; Лойко попала туда на шесть месяцев летом 2025-го. — Прим. ред.), мать прислала письмо о том, что [13 декабря] освободили 123 человека — [Алеся] Беляцкого, [Марию] Колесникову, [Александра] Федуту, вот таких людей.

И я матери пишу: «Мама, конечно, это все радостно и клево, что люди выходят, но давай рационально — это только одна восьмая. Пока до меня дойдет очередь, давай наберемся сил». А моей матери 78 лет, ей непросто. Я немножко пыталась ее эйфорию умерить, что надо подождать, набраться терпения. Да и сама себя в этом убеждала, что не все так быстро.

Через месяц я вышла из ПКТ. А в колонии все такие оптимистичные ходят: «Вот-вот нас выпустят, переговоры начались, теперь должны назначить новый раунд». Там все в эйфории. А я им так рационально говорю: «Идите-идите, я подожду. Я понимаю, что процесс будет в несколько стадий, будет затягиваться и я там явно не в ближайших партиях. Но за вас буду суперрада».

Меня действительно очень радовало каждое освобождение. Это всегда придавало сил. Поэтому то, что нас с Марфой (речь о координаторке волонтерской службы «Вясны», экс-политзаключенной Марфе Рабковой, которой присудили 14 лет и 9 месяцев колонии. — Прим. ред.) вдвоем вдруг освобождают — это, конечно, было неожиданно.

— Как вы узнали, что вас освободят?

— За день до освобождения меня вызвали в штаб [колонии] и очень странный разговор провели. Я такая: «Ну, может, это оно, может, нет». Непонятно было. А потом… Нам ни разу ничего прямо не сказали.

— О чем говорили в штабе?

— Там разговор был вроде: «А что вы планируете после освобождения? А может, хотите быть с нами на связи? Как вам в отряде?» Такие разговоры называются «ни о чем», потому что миллион раз уже все это переговорено.

Единственное, что меня зацепило, — сказали: «Я вас завтра вызову». Я такая: «Зачем? Что мы недоговорили?» Он: «Ну, вот надо, все, вызову завтра, до свидания».

И я такая иду из штаба, думаю: «Так, что-то происходит». За 10 минут до этого мы разговаривали с одной из заключенных. И она говорит: «Ждем, завтра начнется какой-то движ». Мы точно знали, что переговоры 19−20-го [марта], нам слили уже информацию через свидание [с родными].

И потом нам сливают информацию о том, что меня и Марфу сняли с фабрики (работы на предприятии в колонии. — Прим. ред.). А фабрика — это святое. Если ты не идешь туда — значит, ты никуда не идешь. Притом что у меня была первая смена, и меня уже досматривали, уже лапали [для допуска на работу]. И тут вырастает сотрудник и говорит: «Пойдем».

И мы пошли. А так никто не проговорил словами ни что с нами происходит, ни куда нас везут.

Паспорт не отдали, дали просто справку, подтверждающую личность. Притом со снимком, который мне делали [в колонии] в Гомеле на паспорт, потому что его я делала там. Единственное, когда мы выезжали из колонии, нам только дали расписаться в бланке за сухпаек.

Это все было оформлено как этап, и там было написано место назначения — СИЗО КГБ. И я говорю Марфе Рабковой, которая была со мной: «Блин, я не хочу в «американку» к Кате Андреевой (бывшей политзаключенной, журналистке БЕЛСАТа. — Прим. ред.)». Мы уже знали, что она там, — ее вывезли из Гомеля за месяц [до освобождения], так как переговоры планировались раньше, но переносились.

Потом мы подъезжаем к Минску, и, вместо того чтобы поехать в центр города в «американку», машина вдруг сворачивает на кольцевую — и мы приехали в Колядичи [в новый следственный изолятор, который открылся в 2024 году]. Пробыли там ночь, и на следующий день нас уже повезли на границу.

И опять нам никто ничего нигде не сказал. Ну, мы же взрослые девочки, все знаем и понимаем, поэтому не спрашивали ничего.

— Вам не натягивали мешки на головы, как предыдущим политзаключенным во время освобождения?

— Нет. И вот это про «точки роста», про веру, что они [силовики] могут иначе. Я думаю, была определенная критика их вывозов [политзаключенных из страны] прошлых. И уже мы супер ехали. Мы сидели с Марфой. Они нам сказали: «Извините, мы не хотим, но надо», — и защелкнули на нас наручники настолько свободно, что Марфа, кажется, могла даже достать руку и снять капюшон. А я могла в любой момент попросить — и мне их снимали.

Нам давали воду, угощали конфетами, зефирками, травяным чаем — даже для меня нашлись какие-то веганские батончики.

И если по дороге из Гомеля до Минска в автобусе нас просили не разговаривать, то, когда ехали из Минска на границу, уже не запрещали. И вот в этом микроавтобусе мы так всю дорогу проговорили: и с пацанами, которые ехали уже с нами, и с Катей Андреевой тоже, и со всеми. У нас был какой-то VIP-коридор.

В лесу на границе мы стояли два часа, потом выехали на шоссе к пункту пропуска. И тут нас обгоняют и вклиниваются машины с красными номерами. Я вижу их, говорю: «Так, какие-то дипломатические машины». И все такие: «Джон Коул! Девочки, где моя пудра, где моя пудра?» Все начинаем смеяться, шутить. Это уже было ощущение, что мы на свободе.

На беларуской границе нас провезли мимо всех очередей, контрольных пунктов. Там справа еще такая безымянная тропа, и мы по ней шикарно подъехали под Duty Free перед литовским пунктом пропуска. Там бегали уже какие-то чуваки с камерами.

В наш микроавтобус зашел Джон Коул и говорит: «You are free» («Вы свободны». — Прим. ред.). Мол, перед вами ваш автобус, проходите. С этого уже началась самая приятная часть, где можно было всех увидеть, пообнимать и почувствовать себя наконец на свободе.

— Что вам говорили американцы? Вы смогли с ними пообщаться?

— Да, в принципе, возможность была. Джон Коул сказал небольшую речь на границе. Сказал, что всего будет освобождено сегодня-завтра 250 человек. И это было для нас самое радостное. И были списки у кого-то на телефоне. Мы давай листать их — кого-то находили, кого-то нет.

Очень много освободили тех, кто сидел за посылки, передачи нам. Для меня было супербольно ежедневно видеть этих людей, которые сидят только за то, что перечислили тебе пять рублей. Это болело невероятно. Поэтому, когда я увидела этих людей в списках, то была суперрада. С некоторыми из них я на связи. Жаль, что они прошли такое испытание, и хорошо, что они уже со своими родными на свободе.

— Кому первому вы позвонили из-за границы? Маме?

— Там была представительница Министерства иностранных дел Литвы. И она позвонила Алесю Беляцкому и сказала, что я и Марфа сидим рядом с Валиком Стефановичем (заместитель руководителя ПЦ «Вясна», вице-президент Международной федерации за права человека (FIDH), экс-политзаключенный, освобожденный вместе с Лойко и Рабковой. — Прим. ред.). Валик Алесю пару слов сказал, а мы фактически вырвали у него этот телефон и такие: «Алесь, привет!»

И вот первым человеком, с которым я поговорила тогда, был Алесь Беляцкий. Матери я позвонила позже, уже вечером. И она была в курсе, ей сообщили уже.

«Похоже, экономические интересы наконец начали работать, и договоренности с американской стороной об этом свидетельствуют»

— Давайте вернемся к вашему уголовному делу, о котором почти ничего не было известно. Сначала вас обвинили по статье 342 УК (Организация и подготовка действий, грубо нарушающих общественный порядок, или активное участие в них). Потом к этому добавили статью 130 УК (Разжигание социальной вражды) — и именно по ней вынесли приговор. Суд проходил в закрытом режиме. В чем была суть обвинений?

— На тот момент я уже долго пробыла на Окрестина — полтора месяца (Лойко четыре раза подряд арестовывали по административным делам на 15 суток. — Прим. ред.). Я очень ждала момента, когда ко мне уже придут с уголовным делом — хотелось скорее на Володарку. Потому что условия там гораздо лучше, чем на Окрестина.

Когда ко мне наконец приехал Следственный комитет, я такая: «Ура-ура-ура». Потом мне подсовывают бумагу, там 342-я статья. И мне стало так смешно, потому что я принципиально не ходила ни на какие [протестные] акции, то есть мне невозможно было ее пришить. Я такая: «Вы серьезно?»

Потом я поняла, что они формально заводят сначала по этой статье, потому что есть это большое уголовное дело [по протестам в 2020-м]. Туда присоединяют сразу. И у них по статистике накручивается, что по этому делу привлекли столько-то людей. Поэтому эта статья была «транзитной».

Через две недели мне ее сняли и полностью заменили на часть 3 статьи 130 — за разжигание вражды в отношении сотрудников суда и ГУБОПиКа. Эта статья уже стала «основной», с ней я и поехала отбывать наказание.

— Дело по 130-й статье на вас завели за тот правозащитный доклад 2018 года, в каком вы негативно оценили деятельность силовиков по преследованию членов движения анархистов и антифашистов?

— Да. Это был первый мой доклад, презентацию которого сорвали в Минске. И мы сделали видеопрезентацию. Она полностью вошла в уголовное дело. И в итоге стала основным доказательством. Мне тогда так сказали сотрудники ГУБОПиКа: «Будем искать, за что тебя посадить». Доклад [о репрессиях со стороны силовиков] формально подходил по всем параметрам. За него села. Я понимала, что это формальность, потому что был бы человек — статьи найдутся.

Конечно, мне пришлось потом всю дорогу в суде доказывать, что я не анархистка, а правозащитница, которая разных людей защищает, в том числе и вот эту группу, и тоже попала под раздачу.

— Как думаете, почему вас, правозащитницу, решили причислить к этой группе?

— История получилась скорее инфраструктурная. Правозащитников всегда курировали (следили за ними. — Прим. ред.) сотрудники КГБ. Первое мое уголовное дело против «Вясны» тоже сопровождалось комитетом (в августе 2021 года Лойко была подозреваемой по делу о неуплате «Вясной» налогов. — Прим. ред.).

И я благодарна сотрудникам КГБ, которые поняли, что я уже абсолютно «не опасна», что я после «Вясны» с 2018 года не занималась ничем из политически мотивированных дел. Я занималась только помощью мигрантам, темой экстремизма, то есть чем-то таким менее вредным [с точки зрения властей], как мне кажется. И уголовное дело в отношении меня прекратили, статус подозреваемой убрали 5 сентября 2022 года.

Но сотрудники ГУБОПиКа меня помнили, потому что много лет я помогала людям, в том числе из этих [анархистских и антифашистских] движений, консультировала их и публично защищала. И когда появилась возможность назвать экстремизмом все, у них появились полномочия меня посадить. Это было вопросом времени.

И это как раз о том, что лучше не заводить себе долгосрочных врагов. Поэтому я хотела бы наконец перестать быть с ними в конфронтации. Я вижу, что они тоже меняются, хочу дать им шанс. Надеюсь, они скоро научатся работать совсем иначе: аналитически, а не репрессивно.

— Вы считаете, это возможно? Пока, кажется, нет никаких примет примирительной позиции со стороны силовиков.

— Она, может быть, не настолько очевидна, но до нас же не вся информация доходит. Если бы мы точно знали, что раньше столько-то применяли силы, а сейчас столько-то, [то можно было бы делать выводы]. Но мы видим, что сейчас больше стали давать «домашней химии», мне кажется («Зеркало» не нашло подтверждения этой информации, но в феврале «Наша Ніва» сообщала, что осужденным на «домашнюю химию» стали предлагать послабление наказания в виде перевода на исправительные работы. — Прим. ред.). Это очевидный процесс.

То, что я на свободе, доказывает: они вынуждены будут менять свои тенденции.

Я была свидетельницей различных волн. Когда начинала заниматься правозащитной деятельностью, был промежуток либерализации с 2008 по 2010 год. Тогда [власти] успешно меняли избирательное законодательство и со всеми пытались дружить, Движение «За Свободу» (объединение, созданное экс-кандидатом в президенты Александром Милинкевичем в 2006 году. — Прим. ред.) зарегистрировали — много чего было.

А потом [выборы и подавление протестов на площади Независимости в Минске] 19 декабря 2010 года — и все резко снова репрессивное. А затем, после 2015 года, волна либерализации. То есть эти откаты-прикаты — они уже были при мне.

Да, таких масштабных репрессий, такого масштабного конфликта с беларуским обществом еще не случалось. Но, возможно, потом будут такие же масштабные либеральные реформы, кто знает. Мы не застрахованы ни от чего.

Это неизбежный процесс. Я уверена, что все переговоры идут на пользу тому, чтобы остановить задержания, освободить всех политзаключенных. И надеюсь, что к этим процессам присоединятся, например, европейские дипломаты, а не только американские. И в какой-то момент (хочу, чтобы это произошло в этом году) будут определенные результаты.

Им [властям и силовикам] придется просто адаптироваться к другой форме работы, как они делали это в прошлые годы. Был период, когда они почти никого не били, не задерживали, не сажали ни на «сутки», ни по уголовным делам. Поэтому я верю, что они могут. Я уверена, что могут. Просто им нужно немножко научиться адаптироваться к этой новой реальности.

— Почему вы думаете, что сегодня власти смогут остановиться и не задерживать никого?

— Они могут прийти к варианту диалога. Например, задержать человека и провести беседу вроде: «Ты поступаешь неправильно». И отпустить.

Мне сотрудники ГУБОПиКа говорили: «Если бы ты только защищала своих мигрантов и бездомных, мы бы тебя вообще не трогали». И, условно, если бы они пришли и сказали: «Вот этого не делай — и мы тебя не трогаем». Я такая: «Все, без проблем, ребята».

А так получилось, что этого диалога не было. И если бы они человека задержали и сказали: «Ты пишешь комментарии, нам не нравится, быстренько сам удаляй их, больше так не делай», а человек сказал бы: «Окей, все», пошел удалил свои комментарии, никуда не сел. Вроде все довольны, да? Мне кажется, что они могут переквалифицировать свою работу на диалоговый подход.

— Вряд ли им ставят сейчас такую задачу, это же очевидно.

— Должна быть [политическая] позиция, да. Но они вынуждены будут однажды это сделать, потому что похоже, что экономические интересы наконец начали работать, и договоренности с американской стороной об этом свидетельствуют.

— Что вы думаете о переговорном процессе между США и Беларусью?

— Я за все, что улучшает ситуацию с правами человека в Беларуси. Все, что делает жизнь людей лучше, — я всегда выступаю за это. Жаль, что это так поздно началось. Я очень надеюсь, что к этим процессам присоединятся европейские дипломаты, так как уверена, что это еще больше активизирует процесс.

Моя мечта — чтобы это произошло поскорее. Через кого и каким образом — для меня это уже вторично. Главное, чтобы были мирные методы и поскорее.

Это все могло произойти раньше. Просто есть несколько сдерживающих факторов. Например, сотрудники милиции, которые нашли для себя выгодную ситуацию с политзаключенными. Они реально на нас звездочки делают, или свое материальное положение улучшают, или еще что-то. Ну, это их выбор, вот такая ситуация.

И есть российский фактор, который сдерживает освобождение политзаключенных. Очевидно, что оттуда есть определенный стоп: «Продавайте их подороже, не дешево, не торопитесь там».

Есть другая часть беларуской системы — КГБ плюс Министерство иностранных дел, которые как бы всегда были символами, флагманами либерализационных периодов.

Думаю, в Комитете госбезопасности говорят: «А давайте мы будем собирать информацию, давайте будем аккуратненько кого-то вербовать, но не будем там жестить» или что-то еще там. А МИД говорит: «Давайте будем со всеми дружить, встречаться и налаживать связи». Мне кажется, эти силы больше на нашей стороне.

Есть еще и экономические факторы. Понятно, что снятие санкций суперважно для улучшения условий жизни как чиновников, так и обычных людей. И поэтому я бы на месте беларуских властей активизировала эти процессы и спешила бы поскорее это решить, чтобы были те же деньги платить силовикам нормальные зарплаты.

По логике рациональной, нас всех давно должны были повыпускать, и либерализация должна была уже давно начаться в каком-то виде. Но вот эти сдерживающие факторы, конечно, не дают этого сделать.

Но я надеюсь, что здравый смысл и желание развития и лучшего все-таки победят. У меня позитивное восприятие всего. Может быть, это такое постосвобожденческое. Потому что в колонии мне пришлось очень сильно прокачать в себе этот скил позитивного мышления. И он еще работает.

«Нам нужно было себя сохранить, мы себя сохраняли как могли. Нельзя нас в этом упрекать»

— Вас за это время заставляли или подталкивали к написанию прошения о помиловании, покаянному интервью?

— Да, это было. Ну, у меня все было. Я была на интервью в ГУБОПиКе, у меня есть покаянное видео очень странное. Я писала прошение на помилование, ГУБОПиК выкладывал эту помиловку, насколько я знаю. Мне абсолютно не стыдно. Попросили — написала, так как понимала, что это ни к чему не приведет, а если отказаться, то всякие последствия могут быть.

В общем, отношение к нам в колонии очень сильно менялось: они [сотрудники] прокачивались, меняли свои стратегии и под конец перешли на интеллектуальные игры. Плюс они, очевидно, очень тесно сотрудничают с ГУБОПиКом, как бы играют в одни ворота.

Последние месяцы в ПКТ мы с ними [администрацией колонии] были в каком-то формате контакта. И условием моего выхода оттуда было то, что я буду с ними как бы в коммуникации какой-то.

— Не совсем понятно, о чем речь. Вас заставляли сотрудничать с руководством колонии и вы согласились на это?

— Да. А перед тем, как освободили, руководство буквально пару раз вызывало меня на разговоры, где предлагали «быть на связи» после выхода. Я даже не ответила на это ничего, так как не понимала, о чем они, на какой связи. «Мы не можем вам объяснить», — говорили они. «Ну, тогда я не могу об этом подумать, извините», — отвечала я. Приблизительно такой был разговор.

Я вышла и уже в эмиграции поняла масштаб этой работы: людей действительно активно вербуют, и потом их этим шантажируют. И такое взаимное недоверие очень сильно, конечно, здесь, в эмиграционном сообществе, чувствуется.

Мне это сразу так не понравилось. Но я не делаю ничего плохого, поэтому мне нечего скрывать, и я готова обо всем рассказывать.

— Да, есть те, кого пытались вербовать, они соглашались, а потом, когда пересекали границу, уже рассказывали об этом. То есть вас таким образом тоже пытались?

— Ну, не очень активно, но предложение один раз прозвучало. Я абсолютно спокойно отношусь к любой модели выживания за решеткой. Потому что это действительно тяжелое испытание. Не осуждаю людей, которые активнее сотрудничали с администрацией, соглашались на интервью, писали помиловки, покаянные видео. Да пожалуйста. Это все временные вещи.

Нам нужно было себя сохранить, мы себя сохраняли как могли. Нельзя нас в этом упрекать, что «ай-яй-яй, как вы могли на это согласиться». Да, вот такая реальность беларуских тюрем, ты идешь на некоторые компромиссы. И это нормально. Я не вижу в этом какой-то проблемы. Это из серии «почему я не хочу публично говорить о каких-то вещах в отношении меня в том числе». Потому что я стараюсь сохранить хотя бы нейтральный контакт, чтобы иметь возможность еще что-то сделать по Беларуси. Для меня это действительно важно. И я надеюсь, что они [силовики] тоже готовы сделать шаг навстречу мне.

— А если действия «модели выживания» вредят другим политзаключенным?

— Слишком гипотетически. О таком давно не просят. Да и я не знаю примеров вреда. Только если некоторые это делают по своей инициативе.

— Наблюдали ли вы развитие стокгольмского синдрома у людей за решеткой? Как это было?

— Ну, у себя, наверное, нет. У меня скорее было много злости. Но у других да — я иногда замечала, что люди начинают сначала оправдывать, а потом уже с какой-то нежностью в голосе рассказывать о своих мучителях. И это было звоночком для меня. Тоже способ психики адаптироваться и выжить в таких условиях.

— Вы говорили, что со временем отношение администрации колонии к политзаключенным менялось — и в итоге дошло до «интеллектуальных игр». Расскажите поподробнее.

— Это разные вещи — отношение администрации колонии к политзаключенным в 2021-м, в 2023-м, когда я приехала, и в 2026-м, когда нас освобождали.

Мы их сначала не интересовали абсолютно, они не ориентировались, не понимали, кто мы, и так далее. Им просто сказали пинать побольше, потому что это «политические». Они и пинали. Потом «политические» стали выходить, давать интервью, им сказали: «Ой, как-то вы их перепинали, чего-то они много плачут на камеру». Они такие: «Блин, надо, наверное, пинать иначе». Ну вот, стали пинать иначе. И потом уже под конец они такие: «О, а можно же вообще суперклево и хитро — вот эти психологические игры».

Например, сначала из 18-го отряда, где была Маша Колесникова, убрать всех «политических», а потом вдруг «подселить» к ней Марину Золотову. Интересно, как вы уживетесь там. Для меня это была гениальная игра — «командировка» в 18-й отряд к Маше.

Также в колонию приезжало много силовиков, они разговаривали с нами. Это изматывало, но было полезно и для них — они вдруг начинали что-то понимать. Потому что, опять же, я уверена, что сотрудники КГБ до 2020 года, которые работали по нам, более-менее понимали, о чем мы, кто мы и что с нами делать.

Потом они почти все поувольнялись, пришли новые, которые нас не так понимают. А ГУБОПиК вообще не знал о большинстве из нас очень долгое время и не понимал, кто такие правозащитники и чем они занимаются.

Я вижу, что подходы изменились и более стали тонкими. И штука с вербовкой — это, кстати, уже скорее признак либерализационного периода. Это то, что активно было в прошлые такие периоды, когда обрабатывали студенческое сообщество, различных активистов, активисток, волонтеров, волонтерок. Поэтому они уже к этому [либерализации] готовы.

— Вы полгода сидели в ПКТ. Насколько это вообще тяжело и что вас там поддерживало?

— Для меня самым трудным было, что я сидела одна. У меня не было никакого контакта с людьми, с внешним миром. Конечно, это сильно давит на психику. Но я придумала, чем себя занять, какой-то смысл. Хотя и не сразу — сначала было много неприятия этой ситуации, я не ожидала, что так произойдет и меня сразу отправят на максимальный срок — шесть месяцев. Я даже не знала, что тело может настолько реагировать на этот стресс — в первые три недели там у меня не росли ногти.

Сильная тревога, конечно, дала по здоровью. Но постепенно я придумала себе график: когда я гуляю, делаю разминки, занимаюсь йогой, дыхательными упражнениями, когда читаю и пишу. Этот мой внутренний распорядок дня держал меня в тонусе. Также согревала себя теплыми воспоминаниями, письмами матери, клевыми снимками-открытками. Прочитала 53 книги. Написала несколько детских рассказов.

— Попадали ли вы в ШИЗО и как там себя чувствовали?

— Да, на 17 суток. Но я не хочу об этом рассказывать.

— Что вас как правозащитницу больше всего поразило в тюремной системе Беларуси?

— Я очень много узнала. Например, перечитала кучу приговоров за насильственные преступления: тяжкие телесные повреждения, покушения на убийства и так далее. Я понимала, насколько много у нас несправедливых подходов, насколько Следственный комитет как бы специально делает преступления более тяжкими, чем они есть.

Например, распространенные приговоры за покушение на убийство, которое не доведено до конца. Риторика у них не очень обоснованная. Зато это сразу тяжкое преступление — хотя, по сути, все живы, у человека царапина, которую просто там подшили, и он пошел на работу.

Совершенно не защищены люди с алкогольной зависимостью. Это просто огромная проблема: этих людей никто не защищает, к ним очень плохо относятся.

Или вот ужасная вещь — ШИЗО. По закону нет ограничений, кого туда можно отправить. Я очень страдала, когда там сидели женщины старше 70 лет, ВИЧ-инфицированные, несовершеннолетние, люди с температурой. Я была в ужасе в тот период.

Плюс вот это бетонное покрытие повсеместно: в ИВС, в судах, СИЗО. Люди сидят на этих бетонных поверхностях, а это вредно для здоровья.

Также я оценила, насколько сама пенитенциарная система неэффективна: 40% рецидива — это многовато (власти сейчас заявляют о показателе в 34% рецидивов. — Прим. ред.). Не должно так быть. Поэтому мои планы по реформе системы актуальны, я планирую этим больше заниматься.

«У меня нет сожаления. Значит, это путь, который я должна была пройти»

— Вы сейчас за границей. Не жалеете, что не уехали раньше и могли бы не переживать этот опыт?

— А я уезжала несколько раз. Первый раз — еще в ноябре 2020-го. Выезжала, например, на две недели, так как просто очень уставала и нужно было прийти в себя. Тогда я была в Вильнюсе. В январе 2021-го выехала почти на месяц, потом еще на полтора месяца делать прививку от коронавируса в Польше. Потом, пока у меня была «уголовка» по «Вясне», я два раза выезжала. И уже когда отсидела первые 30 суток и у меня закрыли дело по «Вясне», я выезжала на три дня тоже.

Тогда на меня совсем уже наседали, говорили: «Нет, тебе надо уезжать». Я такая: «Окей, я подумаю, попробую». И реально уже начала планировать отъезд на ноябрь 2022-го. Но 28 октября меня задержали. Я немножко не успела.

Мне часто первое время в СИЗО снилось, как я еду на вокзал, сажусь на автобус и как мне тревожно. Фоново присутствовала эта незавершенность действий. Сейчас наоборот — я как будто дореализовала вот этот день незаконченный, поэтому, может быть, мне проще переносить все эти новые эмиграционные вызовы.

— Так вы не жалеете, что тогда все же не уехали, или жалеете?

— У меня нет сожаления. Значит, это путь, который я должна была пройти. И я его прошла. Я там себе напоминала, что это однажды закончится, что это временно, не навсегда. Это меня поддерживало.

Надеюсь, больше в моей жизни подобного опыта не будет, что эта сложная часть осталась позади, а я ее сейчас постараюсь использовать максимально, на что можно. И все, больше не будем к ней возвращаться.

— Прошло больше месяца после вашего освобождения, как вы себя чувствуете? Что было для вас самым необычным за это время на свободе?

— Приятно себя чувствую, достаточно бодро. Много сил, энергии, желания что-то делать понемножку. Я всегда говорю, что все очень хорошо. А когда пошла к врачам, все стало просто хорошо — появились дополнительные вызовы и необходимость процедур. Но нет ничего критического. Я максимально пыталась себя сохранить там [в заключении], и мне кажется, что в основном оно получилось. Сейчас просто нужно доработать некоторые аспекты по здоровью, и тогда все будет совсем хорошо.

Я не скажу, что меня что-то удивило на свободе. Я использовала последний месяц на контакты с людьми. Очень много встречалась, созванивалась, списывалась. Удивило, что много людей в не очень ресурсном состоянии, много угнетенных, депрессивных, тех, кому тяжело дается эмиграция или им трудно пережить последствия своего заключения.

Но есть другие примеры. Очень много людей, которые воспользовались новыми возможностями. Которые всегда мечтали чем-то заниматься, не могли себе этого позволить, а тут начали реализовываться в хобби, идти дальше даже в работе. То есть попробовали себя в новом качестве, пошли учиться, познакомились с новыми людьми. Очень много таких позитивных историй.

Мне кажется, люди, которые страдают в Беларуси, страдают и в эмиграции. Это какой-то тренд тоже. И поэтому, возможно, стоит переосмыслить свое отношение к миру в целом. А новые обстоятельства воспринимать как новый опыт, новые вызовы, с которыми можно справляться. Я приблизительно так отношусь к своей вынужденной эмиграции. Тем более что к ней я была морально готова, плюс у меня правда очень большая социальная поддержка.

Мне не на что жаловаться, потому что просто со всех сторон, насколько это возможно, меня поддерживают и помогают. Мало кому так везет. Я очень сильно чувствую свою привилегию в этом и хочу в ответ отблагодарить людей и по возможности помогать.

— Вы уже успели увидеться по видеосвязи со своей собакой, которую после вашего задержания друзья перевезли в Чехию, — узнала ли она вас?

— Это был звонок больше для меня, потому что вживую она меня узнает, а по видео — нет. То есть это была скорее задача посмотреть, в каких она живет условиях, познакомиться с прекрасными людьми, у которых она сейчас. Мне кажется, она действительно проживает лучшую часть своей жизни.

Мы договорились, что пока ее не дергаем, ко мне не везем сюда, потому что я не могу ей обеспечить таких чудесных условий. Но при первой возможности я поеду в Чехию к ней, и тогда уже будем решать, что делать дальше. Ей уже почти 10 лет — не хочется подвергать ее каким-то тревогам и волнениям. Конечно, скучаю, но забота о ней у меня сейчас на первом месте в этом смысле.

— Чем будете заниматься дальше? И не разочаровались ли вы в правозащитной деятельности?

— У меня были моменты очень сильных провалов. Например, когда приехала в колонию, у меня был очень сложный первый адаптационный период. Ко мне там было слишком много внимания. Поэтому было настроение, что все, моя правозащитная деятельность закончена, я ничего не могу, у меня все компетенции и контакты исчезли. А там были девочки, которые говорят: «Ты вообще нормально? Ты помнишь, кто ты?»

В 2018 году я получила премию в номинации «Двигатель года» от RADA Awards. Одна девушка [в колонии] меня подкалывала: «Ты же двигатель года! Как ты можешь такое говорить!» Меня это очень смешило, и в какой-то момент уверенность в себе немножко вернулась.

Я понимаю, что с моими навыками, компетенциями я в любой момент могу уйти куда угодно, в любую коммерческую сферу — меня с руками оторвут с моим опытом работы с людьми, волонтерским менеджментом и всем остальным. Я уверена, что очень хорошо себя реализовала бы, но нет. Пока мне нравится правозащитная деятельность.

Я вижу много проблем, и где бы я ни была — в Беларуси или за рубежом, — я готова их решать. От нас зависит возвращение уважения к этому праву. Я люблю сложные вызовы и, несмотря на то, что в Беларуси много проблем, хочу попробовать с этим что-то сделать. Верю, что это возможно.

У меня есть огромный список личных планов — разные творческие вещи. И учеба у меня была в планах. Но сейчас я подалась на волонтерство с коровками. Ведь я так веганила, а в колонии начала есть утром молочные каши, потому что иначе было сложно. И я себя сначала корила, а потом подумала: «Нет, я выйду, пойду поволонтерю с коровками и попробую это компенсировать».

И вот сейчас в Польше нашла клевую организацию. Они ухаживают за коровами, которые уже не функциональны. Вот подалась на волонтерство на пару недель.

Рабочих планов очень много. Хочу включиться обратно в команду Human Constanta, которая героически в это время продержалась с новыми вызовами — ликвидационными, миграционными, реликвидационными, экстремистским формированием и всем остальным. Я им очень благодарна в первую очередь за поддержку все эти годы.

И, конечно, потихоньку начну заниматься темами, которые меня беспокоят. Надеюсь, что рано или поздно что-то сработает.