Ольга Зазулинская: «Не деньги, не должность, не работа. Люди. Они способны творить невозможное»

Почти два года Ольга Зазулинская работает представительницей Объединенного переходного кабинета по социальной политике и выстраивает систему помощи беженцам из Беларуси и их семьям, добровольцам, бывшим политзекам, пожилым людям, лишенным пенсий.

Ее знают как главу фонда «Страна для жизни», правозащитницу, соорганизаторку «Скорой гуманитарной помощи». А до того было волонтерство в лагере медиков на Окрестина, независимое наблюдение на выборах, работа в благотворительных организациях…

«До сих пор живу моментом возвращения»

День выезда из Беларуси Ольга помнит едва ли не поминутно. Но сейчас рассказ звучит, как сценарий блокбастера, а в ноябре 2020-го решение принималось за ночь, нервное и физическое напряжение зашкаливало, а план мог сорваться в любой момент.

Ольгу выпустили с Окрестина вечером пятницы после 15 часов допроса. Дали всего лишь штраф — хотя составили протоколы на каждое «несанкционированное мероприятие», где она участвовала, от маршей пенсионеров до протестов в регионах.

Возможно, сыграло роль наличие несовершеннолетнего ребенка и бабушка с инвалидностью на попечении. Парой месяцев позже, мрачно шутит Ольга, она знала куда больше о помощи репрессированным, и КГБ легко могло накопать на «экстремизм», «измену родине» и гигантский срок.

Впрочем, и тогда отпустили с угрозами: у вас взрослый сын, мы же и его можем забрать, сами понимаете.

— Я была уверена: если вывезу детей за границу, то рычага воздействия на меня не будет, — вспоминает Ольга. — Тут же позвонила знакомым. Важно было передать, о чем меня допрашивали, и попросить помощи. Подключились друзья, за ночь мы придумали план.

Утром дети на такси поехали на тренировку: дочь занималась фигурным катанием. С собой взяли лишь телефоны и паспорта (их Ольга, пройдя инструктаж правозащитников, спрятала заранее, и во время обыска документы не изъяли, хотя забрали даже свидетельства о рождении и школьные аттестаты). Тренер вывел их через черный ход, а друзья отвезли, меняя маршрут, к автобусу до границы, где должны были дать гуманитарный коридор.

Ольга оставалась дома, полагая, что за подъездом следили из машины. Но когда одно авто из двора выехало, а другое еще не появилось, в голове будто щелкнуло: схватив паспорт, она выбежала из дома. В условленном месте, на всякий случай, ждал человек с машиной. К вечеру удалось добраться до Ошмян.

Однако водитель автобуса «сдал» пограничникам безвизовых пассажиров. В ночи их высадили на беларуском КПП и сказали ждать.

— У нас была легенда, что дочь получила травму на тренировке: ее уронил партнер, и теперь она не чувствует ног, поэтому едем в литовский медцентр — прямо как есть, в тренировочной форме, на плечах рюкзак с коньками, — говорит Ольга. — 12-летняя Настя, хотя мы предварительно договорились, как себя вести, до конца, конечно, не понимала, что это и зачем. Боялась.

Мы всю ночь просидели на лавочке, а пограничники куда-то звонили, что-то решали — и вдруг она говорит: «Мама, я правда не чувствую ног». Я очень испугалась, потому что на стрессе могло произойти все, что угодно.

Вызвали сотрудников ближайшего РУВД, те составили еще один протокол и выдали повестку. Мол, по базе вы числитесь в розыске, решайте свои дела, но в среду надо явиться для дачи объяснений:

— Молодой парень-милиционер все понял без слов. Составил документы, сказал: я свою работу выполнил, решение по вам будут принимать пограничники. Улыбнулся и ушел. А я на всякий случай проинструктировала детей, что даже если меня задержат, будут наручники надевать, вам надо уйти на нейтральную полосу и двигаться в сторону литовской границы.

Всю ночь пограничники куда-то звонили. В 7 утра решили пропустить семью в сторону литовской границы. Еще почти сутки пришлось провести там, пока шли согласования с МИДом Литвы, оформление всех документов.

В комнату отдыха заглядывали молодые пограничники, угощали Ольгу и детей сухпайком и домашними лакомствами — и, не скрываясь, плакали, слушая их историю.

— Шли уже, наверное, третьи сутки без сна, — слабо улыбается Ольга, — я боялась, что если засну, что-то важное забуду. Бледная, всклокоченная, с кругами под глазами — тот еще видок. Эмоции как будто выключились, не было сил даже радоваться, когда Наталья Колегова и «Дапамога» забирали нас с границы, привезли во временное жилье.

У дочери Ольги еще долго были панические атаки. Даже сейчас, когда приближается очередная годовщина отъезда, у девочки повышается тревожность, несмотря на работу с психологами.

Сын принял вынужденный отъезд немного легче, сама Ольга — потому что не было иного выбора. Она не стесняется говорить о том, что приехала с 50 евро в кошельке — и пошла убирать номера в гостинице, хваталась за любую подработку, чтобы было, что есть. И еще думала, как обеспечить уход бабушке в Беларуси.

— Если сравнивать тот момент и сегодня, то дети смогли как-то влиться, интегрироваться. Я — нет. Это не вопрос адаптации, я очень благодарна Литве, прекрасно себя чувствую здесь. Шутила над беларусами, котрые выбирали другие страны: когда мы начнем возвращаться, я быстрее всех доеду до Минска и буду вас встречать.

Мне нравится Вильнюс, люди, район, в котором живу. Но внутри я не приняла эмиграцию, до сих пор живу моментом возвращения. И не утратила веру в то, что это обязательно произойдет.

Сегодня я работаю с последствиями того, что случилось. Но шаг за шагом все, что я делаю — приближает к этой цели. Мы с Павлом Северинцем на днях разговаривали как раз об этом: о нашей общей цели, вернуться в Беларусь.

Я не хочу стать литовской беларуской, или польской. Даже украинской, хотя у меня там корни, дедушка, родные оттуда, и Украина не чужая для меня. Все равно я — беларуска. Это моя страна, моя родина.

Для детей вопрос не стоит ребром. Они чувствуют себя беларусами, но могут остаться в Европе, потому что получили уже совсем другой опыт, они не травмированы нашей постсоветской системой и знают, что вправе выбирать сами свое будущее.

Например, дочь в этом году не сдала с первого раза экзамен в гимназии. В Беларуси это была бы трагедия. Здесь — подготовились, будет пересдавать. Потому что жизнь на этом не заканчивается, экзамен — лишь этап, который надо пройти.

«Люди способны творить невозможное»

— Слушаю вас и понимаю, что вы мудрый и очень терпеливый человек. Другой, наверное, не потянул бы работу в социальной политике.

— Так кажется со стороны (смеется). Я очень эмоциональная. Дети шутят, что у мамы есть стенка, в которую она периодически орет, когда никто не видит.

— Если бы не дежурства под ИВС на Окрестина в 2020-м, вы пришли бы в политику или остались в благотворительности?

— Тут стоит разделить. Благотворительность — то, что случилось, когда я увидела, как относится государство (не врачи, именно государство) к онкобольным.

Врачи — абсолютные герои, вынужденные в этой системе работать на пределе возможностей, за низкую зарплату, с постоянным страхом совершить ошибку.

Репрессивное государство ведь не возникло в 2020-м, оно выстраивалось годами. Я видела, что врачи не защищены, что иногда боятся принимать решения, потому что понимают последствия.

Моя мечта была, чтобы появились какие-то законы, нормативные акты, которые бы регулировали возможность онкопациентов на официальном уровне получать лечение за границей. Ведь у нас фондам нельзя было оплачивать никому лечение за границей. И это порождало колоссальную волну злоупотреблений.

Как волонтерка, я в этом всем варилась и думала: как так, почему государство ничего не может сделать?!

Онкологический диагноз маме Ольги Зазулинской поставили внезапно. Собеседница «Салідарнасці» признается, что винила себя: если бы меньше работала, больше уделяла внимания, то не просмотрела бы тревожные звоночки.

— А она еще никогда не жаловалась, на вопросы о самочувствии отвечала: «Олька, все хорошо». …Когда она попала в больницу, в Столбцах, оперировали очень срочно, в реанимации она была в коме, критически низкий вес, не было ресурсов восстановиться. Я спросила у врача: что можно сделать, чтобы побороться за жизнь? Тот назвал препарат — а его нет в Беларуси.

Я написала мамочкам, с кем на спортивных сборах встречались. И представьте: они нашли человека, который купил этот препарат в единственной аптеке в Москве. Передал его другому, кто летел из Москвы в Минск. Тот ехал к себе домой в Жодино — и третий человек помчался на машине в Жодино забрать лекарство. В 9 утра следующего дня я принесла его в реанимацию. Врач, мягко говоря, офигел.

Это был 2018 год, и вот тогда я в первый раз поняла, как велика человеческая сила, как важны горизонтальные связи. На своей конкретной ситуации ощутила теорию пяти рукопожатий, и что люди — самый ценный ресурс.

Не деньги, не должность, не работа. Люди. Они способны творить невозможное.

После операции Ольга сняла квартиру в Минске, чтобы быть рядом и возить маму, уже в коляске, на лечение. Но врачи честно сказали: лечить бесполезно, «химию» организм может просто не пережить. А без нее осталось в лучшем случае полгода. Эти полгода они прожили, как лучшее время вместе, никогда не заговаривая о смерти.

Когда самый близкий человек ушел, Ольга решила «попробовать сделать хоть что-нибудь» для множества беларуских семей, кто сталкивается с онкологией и не получает от государства поддержки. Хотя бы информацией о том, как принять болезнь, как не «съесть» себя и как жить с онкопациентом.

— В 2020 году моя зарплата была 500 рублей, — спокойно говорит она. — Это вообще не источник дохода. Те, кто никогда не работал в благотворительности, даже не понимают, что иногда и эти деньги ты отдаешь на нужды подопечных. А зарабатывала я на жизнь бухгалтером на аутсорсе, до того много лет работала в торговле.

«Странно, если бы меня не было под Окрестина»

— У каждого из нас есть свои черты характера. Одна из моих — я на подкорке не приемлю несправедливость. Даже тело реагирует: тошнить начинает, когда вижу, что с людьми поступают подло.

Собственно, так было еще с детства — в школе Ольга могла заявить завучу «не имеете права», если видела, как ребенка тянут за ухо «в воспитательных целях». И смогла отстоять себя, не поехав в старших классах «на картошку». Просто заявила директору: это должно быть добровольно, моя мама не подписывала договор, что вы используете меня как бесплатную рабочую силу. Был вызов на ковер, ее песочили… Но уступили.

Вместо колхозных полей она помогала в библиотеке и читала книги. А на выпускном после 9 класса одноклассники придумали раздавать девочкам титулы, и Ольгу выбрали «Мисс Справедливость».

— Активизм — это даже не про процесс, это про систему ценностей, заложенную еще из семьи. Я благодарна своей маме за то, что я именно такая. Может быть, поэтому еще в 1998 году, когда многие тусили, учились, жили свою лучшую юную жизнь, мы с другими молодыми активистами стояли в пикетах.

В 2020-м было то же самое: ты просто не можешь закрыть глаза на несправедливость вокруг. Не можешь промолчать, пройти мимо.

Поэтому странно, если бы меня не было под Окрестина. Мы искали человека в августе 2020-го, и увидели, в каком состоянии люди выходят оттуда. Кинули клич, собрались врачи, встал лагерь, который пробыл там какое-то время. Многие активисты уезжали домой буквально помыться и переодеться. И возвращались, потому что нужна была наша помощь.

Продолжение интервью читайте на сайте «Салідарнасці» в ближайшее время.